April 8th, 2008

(no subject)

В силу ряда причин памятники истории культуры и архитектуры, созданные гением одного народа, оказались на территориях, принадлежащих другому. Для постсоветского и советского менталитета это характерная предпосылка для присвоения. Ещё во чреве матрёшечного образования возникли тенденции к тому.
Национальные академии наук, давая обязательный поклон в сторону Москвы, запускали руки в чужое наследие. В средней Азии тюрки частенько зарились на ирано-таджикское добро, то же самое было и в Азербайджане. Но если Узбекистан старался словечко "таджикский" прибавить к "узбекско", то в Баку воровали безоговорочно, там не было никаких потугов к упоминанию талышей, татов и персов в качестве настоящих создателей того или иного культурного артефакта.
Если уж говорить без "тюркофобских инвектив", то хотелось бы, чтобы азербайджанская научная общественность взяла пример с британской, не относящей римские культурные артефакты к англо-саксонским древностям.
Взяв у русских ассмиляторов высочайшее благословение, их евразийские собратья тюрки принялись хапать тысячелетние сокровища, созданные арийским гением Ирана. В Московском музее исскуств народов Востока в отделе "Азербайджана" лежат вещи, созданные в татском мусульманском ауле Лагич. Пишется, скажем, Кубачи, даргинцы, кинжал, чтобы стало ясно, что этот кинжал создан именно ими. И рядом, кувшин, Лагич, азербайджанцы. Если бы не тот факт, что часть нашего народа сохранило иудаизм, и не могла быть ассимилированна сельджуками по определению (тут возможна ассимиляция ашкеназами, и то не факт), то с благословения москоуских товаришей их евразийские единомышленники кочевники запросто записали бы всех татов в тюрки, как это было сделано с 700 тысячным братским и иранским талышским народом. Увы, у мусульман иранцев часто слабее выражены национальные чувства, чем это необходимо для выживания.

Пусти меня в такой испанский Прадо

 
Пусти меня в такой испанский Прадо,
Где веера ресницами дрожат,
Где надо думать, и любви не надо
И в коридорах дремлют сторожа
 
И шелестят музейные бахилы
И до рассвета пропоёт звонок
Что Торквемаду торкнуло нехило
И тот зажег
 
Пусти меня, известный путь накатан
Зачем копить бездумную мечту
И пусть католик держит пост под катом
Я не пойму, а значит, не прочту,
 
И только жаль, что где-то, вечно синий,
В апрельских водах тонет пароход.
И тень мантилий в рощах апельсинных
и всё пройдёт