July 26th, 2011

О Гольдштейне

Я знал Александра Гольдштейна в Баку. Нет, не знал, это сильно сказано, что знал. Я один-единственный раз разговаривал с ним, встретив на дне рождения у Яника Ш., одного, тоже, довольно шапочного знакомого.

Гольдштейн, которого литературная штетлократия возвела в ранг самого великого и самого прекрасного прозаика десятилетия (о его творчестве чуть позже), был тощим, постарше меня, небольшого роста существом, состоящим из очков, кудряшек и немеряных понтов. Одет он был во всё импортное и дорогое, чем походил на комсомльского функционера. Единственное, что он делал за столом, это, что называется, гнал, изредка презрительно поглядывая на меня, выделявшегося в той ашкеназско-русской компании восточным обликом (и кипой).  
Не помню всего разговора, но помню, что Гольдштейн умничал непомерно. И говорил без умолку. Речь шла о роке, которого я не знал, ещё, видимо, о какой-то музыке, которую я не слышал. Потом разговор плавно перетёк на другие темы. Я вежливо молчал, сидя в засаде, ожидая, когда он скажет глупость, потому что "модные" темы мне были неизвестны, а вот в фундаментальных знаниях, включая еврейскую Традицию, я знал,  что уделаю любого совкового гольдштейна. Тот же себя ждать не заставил, и вскорости ляпнул. И тут я его торжественно, медленно и ещё с бОльшим гонором размазал по стенке, буквально засыпав цитируемыми на память источниками. (Кстати, там и девушки были, и мне было понятна причина гольдштейновского красноречия).

Что тут началось! Какой навоз потёк! Гольдштейн даже, чтобы произвести, по его мнению, максимальное впечатление, заговорил по-английски! Наверное решив, что сефардских демонов может остановить только язык Киплинга! Он прям-таки побагровел! И тут я встал, сказав, что меня ждут, и вежливо откланялся, оставив Гольдштейна сидеть в галоше. 

Потом, после известных бакинских событий,  я видел его в синагоге, тихого, бледного и тоже в кипе. Он сделал вид, что меня не знает, я - тоже.

Что же касается прозы. Прозу Гольдштейна читать невозможно. Но чувствуется, что автора гнетут те же злые духи, что и тогда, на дне рождения Яника, в добром ещё, провинциальном, как сорочинская ярмарка, моём южном городе. Хотя у моего города был один плюс - мой город был полон языков, полон южных запахов и восточных мелодий, но наш модник всего этого не вкурил - он так и остался писателем на житомирском эсперанто, не зависящим от пейзажа.

"Я самый умный"! - кричит каждая строчка. "Я самый талантливый!" "Меня не оценили, потому что люди слишком мелки, для того, чтобы меня оценить!"

И как результат - довёл себя. Проще надо быть, проще. Вот ей-Б-гу.