February 10th, 2012

О печальном

В Баку, в скобяном магазинчике, в полуподвале, работал старик Биньомин, поросто Беник, друг моего деда. Это был приземистый, краснолиций, полный дядька, щеголявший в жилете поверх рубашки, мешкообразных "бруках клёш" и засаленной ермолке на блестящей лысине, добродушный, чрезвычайно улыбчивый.
Дед мой был сапожником. Дед покупал у Биньомина сапожные гвозди, клей в мелких шариках, ещё металлические подковки, какую-то мелочь.
У Биньомина было всё красиво - гвозди разных типов лежали горками в разных ячейках, разные виды клея - в ящичках, керосинки, нужная вещь в городе, часто вырубался свет, стояли на полках, как шахматные ферзи, пирамидами стояли банки с краской, пилы, молотки и клещи были аккуратно развешаны по стенам. А пахло! Г-споди, как же там пахло!
Меня там особенно занимали весы. Они были дореволюционные, бронзовые, с чашками, в деревянном корпусе с окошком, причём к их стрелке с двух сторон крепилось по крохотному Амуру. А рядом с часами стояли гирьки. Это были не простые гирьки - они были чугунные, с надписями, и, что самое удивительное, с верхней частью, сделанной в виде человеческой головы - все они изображали усатого купца, расчёсанного на прямой пробор. Гирьки эти были, как матрёшки, мал-мала-меньше, от здоровенной, до самой маленькой, с ноготь моего мизинца. Эта маленькая была похожа на одноногого солдатика из Андерсена.
Я обожал ходить туда с дедом.
Толстяк Беник и мой тощий, высокий дед, составляли живописную пару, после шумных приветствий (бакинец, который говорит тихо - явно чем-то болен), Беник заводил нас в подсобку, приносил чай и финики ("иранский, э, иранский финик, блестящий, э, как будто маслом намазанный"), и ещё миску цельных грецких орехов, со старинными, в виде крокодила, щипцами для колки. Финики и орехи были для меня, дед и Беник пили чай только с колотым сахаром, а сахар тоже был интересный, как и всё в этой лавке - сахар был разноцветный, из лавки при мечети. Мне там было можно всё - разглядывать все закутки, трогать весы и стоявший в углу здоровенный пресс, я вдыхал запахи клея, скипидара и белил, ел финики и колол орехи, краем уха слушая всякие истории о прошлом, которыми сыпал хозяин. Магазинчик, в которой он работал, принадлежал до революции его деду, потом, при нэпе, там была артель его отца - такая удивительная для советского времени преемственность.


Однажды я украл самую маленькую гирьку. Не знаю, почему. Взял, и сунул её в карман. Вот так.
Пришло время деду покупать гвозди. Всякий раз это было небольшое торжество - хоть дед брал и немного, это обставлялось со всей торжественностью. Во-первых, появлялись орехи и финики. Во-вторых, выносился накрытый полотенцем пузатый чайник, разрисованный розами, и стаканы "армуды" на блюдцах. Биньомин священнодействовал, брал допотопный бронзовый совочек, загребал, с самым серьёзным видом, некоторое количество гвоздей из кучи, открывал корпус весов, и ссыпал в чашу. А потом он брал пинцетом, тоже старинным, гирьки, сначала большую, потом меньше, потом ещё меньше, потом, поджав губы и качая головой, одну убирал, ставил другую, и, в самом конце, торжественно водружал маленькую.
Затем, насыпал гвозди в кулёк, скорученный из газеты, и непременно добавлял туда ещё некоторое количество, чуточку, в качестве бонуса, говоря, по обыкновению, тюркскую фразу "Бу сяня гурбан". Зачем нужно было так точно взвешивать? Кто его знает.
В тот раз Беник маленькой гирьки не нашёл. Он обшарил прилавок - гирьки нет. Он заглянул под весы - нет гирьки! Тогда он кряхтя, встал на четвереньки, принялся шарить по полу, периодически высовывая из-за прилавка расстроенное лицо, с очками, задранными на лоб, приобретшее морковный оттенок из-за полнокровия. Дед зажёг спиртовку, и светил ему. Конечно, не нашли старики гирьку, намаявшись, они сидели за столом, где чай давно остыл, и молчали. День был испорчен.
Потом там появилась другая гирька, обыкновенная.

Я не помню, куда я подевал украденную. Теперь, спустя много лет, я  не помню тысячи событий - не помню свои дни рождения, например, а тот день запечатлелся, как будто был вчера, помню как добродушный толстяк шарил по полу, а дед ему светил, помню, как никто из них меня не заподозрил, и - жгучее чувство стыда пополам со страхом, тогда, тридцать пять лет назад, невыносимое чуство, сродни удушью.
Иногда мне снится эта лавка, вкус фиников и чая ("а знаешь, какой чай, ленкоранский чай, э"), гул бакинского  ветра, пахнущего мазутом и скипидаром.  Древняя Биньоминова лавка и гирька в моей руке - я хочу её вернуть и просыпаюсь, раскрываю ладонь - а там пусто. Я всегда плачу в этом сне.

Я никогда больше ничего чужого не брал.

Рюсськи паэт в газе

Здесь крылья боятся своих взмахов,
Дрожа в ожиданье плохих вестей.
Кто ответит, господин Нетаньяху,
За уран в волосах палестинских детей?

http://zavtra.ru/content/view/v-bolnitse-gazyi/

Вот вопрос несущим поэзию в массы
Жаждущие высокого, вопящие «автора!»
Что общего между товарищами из хамаса
И графоманами из газеты "завтра"?

Первые всех бы имели, если б им не мешали
Их волосы в гексогене, под ногтями мазут
А графоман дерёт читательские полушария
Как работник хамаса излюбленную козу

Тут человек идёт и взрывается, сам же
Надеется переть девственниц вместо коз
А у пиита в черепе подобие замши

Иными словами, умственный токсикоз

Так понаехавшая из содепии гражданка
Напялив хиджаб, торговала в газе собой
А потом, обмотав людей, наподобии танков,
Коробками со взывчаткой, тащила их на убой

Видимо, совковая гордость пошла прахом
Нужно кланятся за арабское лавэ
И увы, не ответит господин Нетаньягу
За урну в писательской голове

Бедный Ивантер))

Лечись рассолом и кефиром,
мочись за ржавым гаражом.
Мы неразрывны с русским миром,
с его ампиром и гужом…
Алексей Ивантер


Я русским миром весь пропитан,
в любой среде, в любой сезон,
хлебаю водку с аппетитом,
мочусь спокойно на газон.
Лечусь рассолом с бутербродом,
любому в морду дать готов,
и скоро полностью с народом
сольюсь и стану Иванов!

Евгений Минин
http://www.stihi.ru/2011/08/03/4783

Каловый майер

Оказывается, говновирши навозной кучи по имени артур калмайер уже разок удаляли со Стихи ру. Бля, он с харькиффа! С родины Ситницкого и Минакова!! Из столицы графоманов!

"К сожалению, 6 февраля 2010 года администрация сайта Стихи.ру без объяснения каких бы то ни было причин предприняла возмутительный акт цензурного произвола, закрыв мою страницу и заблокировав около 300 произведений от русского читателя, которому, повидимому, вредно читать стихи, не дозволенные литературным начальством"

Видимо, русский читатель сильно скорбит без навозных лепёшек, периодически выделяемых этим бездарным обитателем Калифорнии (вот ведь созвучье на созвучии).. Впрочем, гавно на то оно и говно, чтобы флотировать. Каловый Майер сделал ещё одну.

Открываю! Первый попавшийся! Блять! Ояебу! Гениально то как!
Вонючая скотина отправилась в турпоход

А я люблю в немодном,
Под мышками порватом (Харькив рулит! Полопни мои глаза!)

В расхристанном и потном (Ну и вонюч этот местечковый клоп)
В свободном и помятом,

В неглаженном и грязном, (Какие сомнения?)
Изношенном и старом,
В землёю унавоженном (Да! Чёрт возьми! Да!).

И в том, в чём не пристало (Ну прямо, не пристало. Говно же не снаружи одежды, а изнутри)

Сломать старинный тотем (Ой, люди добрі! що таке тОтем? Де я бачив цей тОтем?)
Евангелий и Торы, (Ой, що за жiд божевільний? Ні, це поет російський.)
Оставить город толпам,
И, в одиночку, – в горы. (Вот в горах тебе жёппу-то понадерут, скотина)
http://www.stihi.ru/2005/11/15-2085


Что я забыл? Ах да. Соси, каган!