February 19th, 2012

Клинчко

Конечно, Кличко хороший боксёр, и т.д. Он в 40 в лучшей физической форме, чем наглый негр, который младше на 12 лет. Когда появится новый Али или Тайсон, и будет жечь, все забудут эпоху Кличко, как забывается скучное кино. Рассудочный бокс, основанный на физических возможностях и длиннорукости, на умении вовремя завязать противника в клинче, бокс без огонька, без того безумия, что делает этот жёсткий спорт привлекательным по-настояшему.  
По идее, братьям пора уходить. Но уходить надо с хлопком. Нужен негр, лежащий ничком. Нужен громкий нокаут, точнее, два нокаута - от каждого из братьев. Потому что время идёт. Эпоха братьев заканчивается, приходится это признать..
 

ветер Севера

Д. Плахову

Когда в бухте вода поднимается, и становится вровень с парапетом набережной, мелкий январский дождь сыплется, под ветром его струи меняют направление, и тут никакой зонтик не спасёт, будешь мокрым. На бульваре ни одной живой души нет, совсем пусто, качаются пунцовые лозы дикого винограда, теряя листья, и время, высвеченное на Вышке, не понять – несколько лампочек перегорело, то ли восемь часов, то ли девять.

Это норд, ветер Севера, пригоняет воду. Норд, свист которого укладывается в стихотворный размер персидской газели.

А ты стоишь на самой кромке берега, там, где однажды летом выкосили жёлтые метёлки дикой редьки и насадили каких-то мясистых красноватых уродцев, похожих на кактусы без иголок – точь-в-точь уэллсовскую марсианскую траву, стоишь и думаешь, с таким напряжённым лицом, будто в шахматы играешь, и не замечаешь дождя.

Однажды Яша, он же Раздолбай Яша, он же Узун Яша, ляпнул, основательно накурившись: «Я живу, только когда думаю о смерти, а всё остальное время я не живу, я мёртвый остальное время». Тут мы так смеялись, что у Додика ещё губа лопнула, помнишь?

Я теперь думаю, что город, который мне снится, это не совсем Баку. Это скорее уже Москва, только похожая на Баку. С некоторой примесью Питера, но это почти неважно.

Это Москва, самый центр города, по которому мы идём с другом, и он показывает мне дом, и говорит: «В этом доме я жил с одной бабой, жил целых три месяца». Потом показывает сталинскую высотку и говорит: «А тут я свою первую дочь зачал – вот за этим окном, это пятое окно сверху, у самого угла». Потом показывает третий дом и говорит: «А тут я с одной бабой жил  четыре месяца, это был мой рекорд».

А что я ему скажу? Я нипочём не вспомню своих московских домов, слишком они похожи друг на друга. Это всегда  бетонные спичечные коробки, стоящие в ряду себе подобных, у самого МКАДа, серые в дождь и грязно-белые на солнце. Подавно не вспомню, на какие этажи поднимался в одинаково зловонных деревянных лифтах, напоминавших ящик иллюзиониста, куда входишь, «трах-тибидох», а потом ящик раскрывается, а тебя нет.

Не вспомню и квартир. Они так были похожи, эти квартиры, похожи коврами, похожи диванами, протёртыми в одних и тех же местах, похожи кухонными шкафами, линолеумом и тараканьими ловушками, приклеенными под мойкой, как будто это была одна-единственная квартира, в которой изредка менялись хозяйки.

А что помню? Помню несколько допотопных часов. Они звучали по-разному, одни стрекотали, другие хрипели, а третьи похрустывали, словно поражённый артритом сустав. Ещё они невпопад били. Бом-бом. Бом-бом. Ещё помню пуделя – доброго трусливого пуделя, по-видимому, единственное существо, принимавшее меня безоговорочно.

Моя Москва размазана вдоль кольцевой автодороги, это город неважных запахов, умирающих от старости бывших деревенских садов, гаражей-ракушек, брежневских гастрономов и ларьков, из которых несётся кавказская речь. Может быть, только ночные звуки с улицы различались, где-то кричали тонкими голосами маневровые тепловозы на железке, где-то утробно всхлипывал завод, прочищая свои фильтры, или с полей аэрации доносился отдалённый скрип лебёдок, напоминающий детский плач.

Тут если чего и не хватает, так это моря. Моря и норда.  Багровых листьев дикого винограда, тонущих в подёрнутых мелкой рябью лужах. Огней Вышки, по которой не сказать, сколько времени, потому что нет вообще никакого времени. Звёзд, высыпавшихся из прорехи в тучах над башенками кукольного театра. Ветряного свиста, звучащего, как персидское стихотворение.

И вот идём мы с другом, обитателем центра, все бабы которого живут кучно, в пределах внутреннего кольца, так, что если обозначить на плане города их дома, то получится подобие мишени из тира, идём, и непонятно, где мы. Возможно, это московская окраина 90-х, залитая мраком,  в котором, цепочкой, включив сигнальные огни, ползут снегоуборочные машины, напоминая Млечный путь на бакинском небе.  

Идём мимо застывшего циферблата Чёртова колеса, мимо лодочек-качалок, идём к морю, конечно, к морю. Я хочу показать московскому другу набережную. Парапет, на который накатывают волны, берег, обросший пучками дикой редьки, превратившимися за зиму в подобия мётел, воткнутых в газон.

А друг мне говорит: «Настоящая родина, это та, которую ты покинул, она самая любимая, как баба, которая тебе не дала».

Поворачиваюсь, смотрю на него, а вижу Раздолбая Яшу, (он же Узун Яша), бакинского парнишку из Проходного двора.

- Анаши сейчас хорошо было бы, - говорит он.

А я думаю, что лучше всего нам вернуться, пройти сквозь Проходной двор, сквозь арку магазина Соки-Воды, мимо рощи перекрученных ветром сосен, вернутся к дому, я точно знаю этот дом. Там девушка смотрит в окно, добрый пудель лежит на подоконнике, положив морду на лапы, горит советская люстра с трёмя рожками, на стене прибит дешёвый кировабадский ковёр, выглядящий, как пародия на персидский, и бьют часы на разные голоса.

Меня будут ждать там всегда. Пока море надвигается на сушу, пока ты думаешь о смерти, а значит, живёшь, пока дует норд.

Ведь истинная любовь не кончается никогда.
http://www.youtube.com/watch?v=9mCjjfc3SYk&feature=related

Наши арабские свободолюбцы

Всё хорошо - в разгромленной Ливии идут внесудебные расправы. Ещё одна страна толерантности и свободы, в арабских землях просиявших, а именно, демократический Ирак, отметился тут очередным взрывом. Взрыв в Ираке? Ну это как в Ленинграде дождик.
Что можно сказать доктору Асаду? Если доктор Асад поддастся давлению, и выпустит свои вожжи, то не только он и его семья, но и все его единоверцы-алавиты будут перерезаны, а также примкнувшие христиане и местные шииты.

Америка уже и не скрывает, что суннитские исламисты её дубинка, которой должны быть раздроблены режимы не только в Сирии, но и в России, в Китае, возможно, что и в Индии. Вернее, дубинок две штуки. Есть ещё вторая - это либерально-хипстерский охлос. И в ход пускается то одна, то другая.

Асад, ты мне не нравился, ты, в общем, не из обожателей еврейского народа.
Но тут я желаю тебе удержать власть. Потому что те, другие, ещё хуже.
Гораздо хуже.