August 28th, 2012

Последняя сигарета

Сначала всё было хорошо - получил гонорар, позвонил чуваку, у которого можно достать  старинные книги, приехал к нему на Пресню. Там у него была целая куча книг, они были кругом, на столе, под столом, стопками вдоль стен и даже целым курганом в центре комнаты. Но всё какое-то неинтересное. Выудил только одну книгу 1903 года издания, « Устройство насосовъ и иных водоподъёмных механизмовъ».
Квартира поразила дурным запахом и фантастическим количеством насекомых, так, что присесть было брезгливо, и книги пришлось перебирать стоя. Чувак был с подбитым глазом, продавец. Он, в общем,  запойный алкаш. Тощий, с болезненной, воспалённой кожей на лице. Там ещё была его женщина, тоже с подбитым глазом. Сунул хозяину бумажку в 500 рэ, спрятал книгу в пластиковый пакет, вежливо отмёл все попытки всучить мне подарочное издание Фурмановского Чапаева, порядочно засаленное и в тараканьих какашках. Попрощался, стал спускаться, как услыхал за спиной злобный шёпот:
- Деньги дал, блять! Сюда, на хуй, дал!
- Да пошла ты нахуй!
- Чо ты блять сказал?
И шум мордобоя.
Ну, подумал я тут, вот ещё не хватало, чтобы они из-за моей пятихатки друг друга порешили!
Когда я постучал к ним, открывала эта женщина, впрочем, женщина только по названию, так-то без особых намёков на что-то женское – неопрятное, отёчное существо в блестящей водолазке, выше ростом и покрупнее хозяина квартиры. Открыла, и, обрадовавшись, произнесла нараспев:
- Ой, в рот меня мама целовала! Вот и сиги пришли! Курить хотим, умираем!
Оставил им несколько сигарет.

А дом их - панельная пятиэтажка на Пресне, в шаге от зоопарка, квартира вконец запущенная, такие бывают у варщиков крокодила.  Хозяин, что интересно, вполне интеллигентный чувак, образованный, библиофил, просто спился, а дамой сердца разжился на вокзале. Вышел я из их дома, закурил, и иду вдоль ограды зоопарка – тут по обыкновению, тоже пахнет дурно, зверинцем, иду  к метро "Краснопресненская", уже стемнело, Пресня в вечерних огнях.
Иду и вижу – лежит ничком мужчина на ступеньках полуподвального кабака, сейчас там корейский ресторан, а в те годы - была пивная.  Тут же стоит мент, молодой, животастый и с народным лицом, а рядом - инвалид в коляске. Инвалид этот известен, как Боря Кладбище, он, безусловно, пьющий, я его помню ещё с 90-х, со времён, когда работал в Биологическом музее – Кладбище попрошайничал в те годы на Ваганьковском, оттуда и его кликуха. На одной Бориной ноге не хватает стопы, другая - ампутирована по колено. Это он так наискосок попал когда-то под местный трамвайчик – как раз у ворот некрополя.
Мент и инвалид балагурят, мент, правда, пытается казаться строгим, а Кладбище лыбится во весь беззубый рот.
- Ну и с хуя ты пиздишь, ёб твою? – сказал мент, сплюнув под ноги фонтанчикам.
- Да чо ты в натуре? Я чё, блять, я ничё блять. Вынесли и поклали! С ресторана снесли! Я тут с хуя тебе?
- А этот, угандошенный, не с тобой что ли квасил, ёбтвою?
- Да ни хуя не со мной! Не со мной ни хуя!
Я остановился, заметив, что лежащий всё-таки в очень неестественной позе.
- Чё надо?
- Я врач, вообще-то, - говорю.
Мент подобрел.
- Ну, посмотри, блять, что с ним. Лежит, блять.
Я нагнулся, тронул за руку лежащего, (это мужчина лет сорока), смотрю, а он мёртвый, рука ледяная, стеклянные серые глаза смотрят в никуда, из ноздри вылетела муха. Я отшатнулся.
- Чё, того?
Я сказал, что он умер.
- Ну, вот тебе блять, и нахуй! - и мент что-то отрывисто сказал в чёрную ментовскую говорилку. Я, на всякий случай, остался стоять. Боря Кладбище поглядел на меня собачьими глазами, попросил сигарету. Я, брезгуя его рук, словно обмазанных мазутом,  вытащил сигарету и бросил ему на колени. И такая тоска навалилась. Я смотрю на них, и думаю – ну не хватает только попа, чтобы получить безукоризненный и беспросветный слепок русской жизни, прямо картину какого-нибудь страдающего туберкулёзом передвижника.  Труп, мент, инвалид, доктор, а где же поп?
И поп тут же материализовался, не в рясе, в обычной одежде, но абсолютно точно - священник,  бородач с седой косицей, лет 60-ти. Остановился, перекрестился.
Боря Кладбище вдруг оживился.
- Так он тут это. Бывал. Керосинил. Я его знаю! Сашка он! Сашка!
- Ты заткнись, футболист! Показания потом дашь, – сказал мент.
Кладбище подкатил к батюшке и профессиональным жалобным голоском вывел:
- Подайте Христа ради. Ведь на улице живу!
Батюшка отвернулся.
Подъехала Скорая – оттуда медленно вылез дядька в халате поверх куртки, брезгливо поглядел на покойного, сплюнул фонтанчиком, в точности, как мент, огляделся и спросил у меня сигарету, я протянул пачку, дядька задымил и сказал доверительно:
- Четвёртый уже сегодня, блять. Ни хуя не пойму, вроде будний день.

Я помог грузить покойного – незадачливый Сашка был тяжёлый, словно чугунный. Мент уехал, батюшка ушёл. Над высотке загорелись скромные московские звёзды, те, что на небе, почти не различимые. Я вытащил последнюю в пачке сигарету, смял и выбросил. Так я бросил курить.

Ещё о трупах, но не ужасно.

6 лет назад мне было можно пить. И тогда мы сидели, зимой, в театре, под названьем Театральный особнякъ, в составе - Дмитрий Юрьевич Артис, директор театра и поэт, Антон Сергеевич Ш, доцент кафедры физики, Игорь Жуков, мой одногруппник, из института биофизики человек, и покорный слуга.
Пили и закусывали.
Потом Артис читал "ветер вьюжен". Ещё обсуждали только что вышедшую книгу Арутюнова "Саланг". И ещё - какую-то заковыристую тему, связанную с аминокислотами. Потом Артис опять читал "ветер вьюжен".

Потом кончилась водка, а её можно было купить и ночью - в те-то годы.

Артис пошёл за водкой на Римскую, и исчез. Мы звонить - телефон не отвечает. Пошёл Антон Сергеевич. И с концами. Я звоню - Антон Сергеевич отвечает грустным голосом, что он охраняет труп. Я бежать. Подумал, грешным делом, что это труп Артиса. На всякий случай взял я стамеску. Зачем взял? А кто его знает, зачем взял. Вот взял, и всё.

Бегу, ночь, мороз, а там менты. Я их спрашиваю, а где Артис? Те, многозначительно:
- Ещё один! Да что за ночь такая!
И тут вижу, что на Школьной лежит мертвец, а это не Артис, слава Б-гу, а некий мужчина, которого то ли зарезали, то ли замёрз, то ли ещё что, а вокруг вышагивает Антон Сергеевич, с видом часового. Он не рассчитывал, что придётся долго стоять, и стал замёрзать.
Менты меня так строго спрашивают, а что, мол, у меня в кармане?

Я им говорю, что в кармане у меня ничего нет. (Стамеска в рукаве). И, что интересно, я и сам временно забыл про стамеску. И менты её НЕ НАШЛИ. Я решил пойти обратно.
Иду, и звонит телефон - то был Артис. Он, вернувшись в театр, где никого, якобы, нет, позвонил с городского Антону Сергеевичу, узнал про труп и решил, что труп там - мой.
Я ему говорю, что если труп там - мой, то с кем он сейчас разговаривает? И тут ко мне приходит нехорошая мысль - на проводе НЕ АРТИС. Я прошу позвать Жукова к телефону, но получаю ответ, что Жукова нет. Я как-то очень вежливо прощаюсь, потом звоню и спрашиваю у Антона Сергеевича, уверен ли он, что труп там не Артиса.
- Уверен, - говорит Антон Сергеевич, - Артис в свитере и пиджаке, а этот в куртке.
- И это единственное различие?
- Единственное.
Я решил не идти в театр.  Мало ли кто в театре? Но потом, вернулся, вспомнил про стамеску, достал, вхожу, в театре никого. И аж протрезвел. И, держа перед собой стамеску, стал обходить театр, комнату за комнатой. И, в зале, вижу - труп Жукова. Всё, думаю, Жуков мёртв, ОНИ тут. Пиздец. Звоню Антону Сергеевичу, и говорю, что в театре - труп Жукова. Тот смеётся инфернальным смехом. А зал ещё весь тёмный, есть там такой - Чёрный зал. Умер бы от страха, как вдруг труп Жукова встал на четвереньки и принялся блевать. Сразу стало спокойнее.
А дальше - Артис нашёлся, и они с Антоном Сергеевичем купили таки-водки, и потом мы даже выпили за упокой души неизвестного. Ещё сутки пили за это. Это был второй курс Литинститута. Моя вторая юность.