September 5th, 2013

По-хорошему говоря

90-е годы. То ли 94-й, то ли 95-й. Иду в институт. Ещё вчера было ясно, что сегодня будет пьянка, по этой причине я не торопился. Всё равно на лекцию по физике не пойду. (Столько лет потом меня Г-сподь в факты прогулов тыкал носом! Это когда я сам вёл физику, и вынужден был контролировать, как мои студенты посещали лекции!)
Была Рош-га-Шона, как раз. В Москве Рош-га-Шона бывает двух видов: 1) с гнилым дождичком, холодная так, что не хочется носа показать за дверь, ну прямо, как сейчас, и 2) золотая, тёплая и медленная, это когда в деревьях желтизна проглядывает, как у 40-летнего - седина, прядями, и эта, вторая Рош-га-Шона - случается редко. В тот год выпала как раз такая, южная, иду я по Девичьему полю, тихо, безветренно, пахнет травою – в тот год в городе траву не косили, и она выросла прилично и заколосилась, и рельефен был каждый лист, из-за того, что солнце осеннее пускало лучи под острым углом, и словно подсвечивало снизу все деревья.
А ждали меня, надо признать, люди выдающиеся. Например, Зозуля, известный по неблагозвучным кличкам Задуля и Сосуля, невероятно жизнелюбивый, кучерявый чел со сломанным носом, весьма восточного хабитуса, щеголявший в чёрных сапогах, подбитых металлом, с кольцом в ухе, и в перманентном состоянии влюблённости и подпития.
Зозуля считал себя украинцем и этим весьма гордился. Как-то раз мы с ним в очередной раз серьёзно забухали, и ночью, на улице, около закрытой станции метро, познакомились с украинцами, настоящими украинскими украинцами, чуть ли не с самих Карпат. Тех было двое – пожилой и молодой, скорее всего, отец и сын, точно теперь не скажу, да и не важно, по-хорошему говоря. В общем, мы с Зозулей банковали. Раздавили с этими гостями столицы (узбеков и таджиков, напомню, в столице ещё в помине не было), литровый пузырь. Зозуля, сильно опьянев, и не оценив того факта, что тут он лапши на уши успешно не повесит,  принялся хвалиться своим украинством, произнеся в качестве доказательства несколько то ли белорусских, то ли чешских слов. Отец с сыном, тихо и обстоятельно до того выпивавшие и закусывавшие, сполна оценив выпавший фарт в виде двух подгулявших добрых москвичей, тут перестали жевать и заинтересовались. Один другому, а именно, пожилой молодому, сказал:
- Як прізвище?
- Зозуля!
И повернувшись к Зозуле, враз потеряв вальяжность, пожилой сказал очень строго:
- Ти зрозумій, рідний, на Україні зозуля це або жід , або москаль.
- Да нет же! Я настоящий украинец! Униат! Я из: (дальше из уст Зозули прозвучали названия каких-то казачьих станиц из Гоголя и Короленко).
Отец с сыном вообще стали заинтригованы.
- А ти и не мокаль, отже не бреши!
- Ти чому за дурнів нас приймаєш?
- Ти на ніс його поглянь. Яка гагара!
В общем, предполагаемые земляки могли бы дать и в рыло. Было б дело где-нибудь там, у них. Что называется, спасла Зозулю лишь Московия под ногами. Да и я грешный, переключивший внимание всей честной компании на какой-то другой вопрос, типа прайса на штукатурно-малярные работы в Ивано-Франковске.
Ну, возвращаясь к нашим баранам, иду я по Девичьему полю, осень ранняя, тёплая. Наши уже там.
Компания же была дивная. Состояла она из отчисленных в разные годы студентов с чудовищными фамилиями, звучащими для непосвященного уха по-еврейски, а по мне так вовсе нет, а вполне по-толкиенски: Торлин, Брыксин и Манихин. Несмотря на то, что внешне они похожи не были, все трое имели глубинное, я бы сказал, феноменологическое сходство. Да и судьба ко всем трём не была благосклонна – каждому выпала в будущем тяжкая жизнь , полная героина, мордобоя, милиции, прокуроров, зарешеченных  оконных проёмов и брутальных татуировок. Пока же это были бывшие советские школьники, нашедшие определённую прелесть в спиртном.
Подхожу. Зозуля мне машет ещё издалека, встаёт, руку трясёт, видно, хорошо поддал.
- Шалом, брат!
Я насторожился.
- Лехаим, брат! С пуримом! Кошерным!
- Зозуля, какой пурим? Сегодня Новый год, это другое!
- Ну да, я перепутал! Но ничего! У нас, евреев, много праздников! Ещё и Новый год! И старый год! И пурим!
- А с каких это пор ты у нас в евреях, козаче?
Торлин, Брыксин и Манихин сидели на газоне осоловелые, видно было, выпито ими немало и хорошо, а то и не только выпито, хотя время было не позднее, часов 12.
- Да, ты знаешь. Недавно выяснил у папы.
- Ну, привет. Это у мамы надо выяснять.
- Точнее, у мамы. Она сказала – дедушка был, а значит, и я.
- Совсем не значит.
- Эти гои, как они мне надоели! Не с кем поговорить! Пустоголовые люди они все!
- Ага, точно. Особенно Капица, Басов и Прохоров.
- Ну, давай, - тут он вытащил водку и налил в пластиковые стаканчики. – Давай сделаем небольшой цицит!
- Что сделаем?
- Ну, маленький тфилин!
- Может, лехаим?
- Да, точно, Может, лехаим.
Выпили. Ну, в общем, понеслась. В перерыве вышло к нам в сад некоторое количество людей с лекции. И осталось с нами. Пили долго и мощно. Так мощно, что покорный слуга вообще очнулся наутро в общежитии, в женском блоке, у некой Ани Т. Вернее, самой Ани Т. там не было, она просто ключ дала, а была там Оля И. Хотя это и неважно, по-хорошему говоря.
Потом передавали, что профессор Ф-в., читавший гидродинамику, спросил:
- А куда делись все?
И кто-то из стукачей  сказал:
- А они еврейский новый год справляют!
У Ф-а натурально челюсть отвисла.
Что же до Зозули, то ему один раз дали таки в рожу. Хорошо дали. Можно сказать, вскрыли. Причём как-то спонтанно. Пили водку в институтском кафе «Аппендикс», оно же – «У погибшего альпиниста», как говорят, все там были, кроме покорного слуги, (я лежал дома со сломанной ногой), да ещё Торлина с Манихиным, (их уже посадили к тому времени), и вот, в разгар пьянки Зозуля вдруг взял слово, «кинул зигу» и спросил у аудитории прочувствованно:
- Доколе мы, русичи?
Вот тут и дали. А кто дал – о том история умалчивает. Да и не важно, по-хорошему говоря.