October 22nd, 2015

История об Исламе

Когда-то я общался с С. - то был один из немногих азербайджанцев, сделавших в советское время хадж. Жил он на улице Ази Асланова.
Был он удивительный человек. Мулла и член партии, старший сын его был врачом-рентгенологом. "Бывают лицемерные мусульмане, а я лицемерный коммунист" - говорил он.
Чистокровный азербайджанец, на фоне вспыхнувшей повсеместно дикой и неестественной любви ко всему турецкому, он к туркам относился прохладно: "Если тебя назвали турком - ты обидеться должен, потому что тебя обидеть хотели". Вместо "азербайджанец" он говорил - "мусульман", считался шиитом, но не одобрил революцию в Иране:
"Давай я пойду вместо Габиля (это его сын-врач) лечить в больнице людей? Хорошо будет? Молла должен моллалыг делать, а править должен шах".
До самого ввода войск в Баку С. демонстративно обнимался с оставшимися в городе армянами, и ругал соплеменников, которые армян били, самое мягкое слово, что он использовал, было "ишаки". Вообще он был терпим, и говорил, что лучше при русских быть "мусульманом", чем при турках - "мушриком, как турки", но после ввода войск он изменился, начал проклинал армян и русских, досталось даже евреям, он демонстративно, проходя по нашей улице, бил палкой по дедовской машине. У него случился вскоре инсульт, и вообще он прожил после того недолго, Он был в возрасте, и, как многие бакинцы, просто впал тогда в аффект.
А прежде он был действительно терпим - это даже удивительно, насколько. И был на редкость интеллигентный и культурный человек.

Как-то раз С. пришёл к нам в гости, а у нас в гостях (ну, как в гостях, он заказывал у деда концертные туфли) был певец Ислам Рзаев. Я как-нибудь расскажу и о нём, это был гениальный исполнитель, но не вышедший за пределы национальной культуры, поэтому мало кому он был известен за пределами Азербайджана. Ислам был человек настроения и не без некоторой звёздности. Иногда он сидел хмурый и насупив свои известные всему городу, кустистые крашеные брови, в то время, как дед с помощью чудного, ещё дореволюционного устройства снимал мерку с его ноги (после смерти деда эту штуку, а также набор колодок с отметинами от гвоздей мы отдали одному чуваку по кличке Карандаш, тоже сапожнику). Иногда Ислам был в приподнятом настроении, даже слишком - как все творческие люди, он был циклотимик. И вот, Ислам был в тот день как раз на большом подъёме. Дед же был хмур, потому как у Ислама росла подагра, и туфли пришлось переделывать - жали.
Ислам размахивая стаканом армуды, рассказывал, как Карузо в театре Сан Карло заставил висюльки на люстрах звенеть. Дед недоверчиво, видимо, посмотрел (он, снимая мерку, был серьёзен прямо по-звериному). И тогда Ислам запел. Запел он с сокрушительной силой, побагровев аж, арию Аслан-шаха из оперы "Шах-Исмайыл". Не помню уж, звенели ли на нашей люстре висюльки, но мощь была невообразимая, пробрало даже деда, и жильцы дома напротив высыпали на балконы. Мерку наконец сняли, Ислам довольный, удалился, и тогда, провожая его, я увидел С. - тот тихонечко стоял за дверью, слушая, глаза С. были влажны, он постеснялся постучать.

Для меня С. навсегда остался мечтой об Исламе. Я сейчас не об имени, а о вере. Каким должен был быть Ислам, чтобы дать нам всем надежду на счастливое будущее.

Кожинов о Вознесенском

"()наиболее вероятным очередным нобелевским лауреатом является Андрей Вознесенский. Однако, как он сообщил в следующий свой приезд, от этой кандидатуры отказались, потому что Вознесенский получил Государственную премию СССР...
Я отнюдь не считаю сочинения Вознесенского значительным явлением () Но речь сейчас о другом: присуждение Вознесенскому высокой советской премии в сущности полностью лишило его диссидентского ореола, которым он в той или иной мере обладал, и он уже не представлял интереса для Шведской академии...

Вадим Кожинов

Угадайте, о ком писал Аксёнов?

"вполне середняковский писатель, которому когда-то повезло, как американцы говорят, оказаться "в верное время в верном месте". В местах, не столь отдаленных, он приобрел ореол одинокого романтика и наследника великой плеяды. В дальнейшем этот человек с удивительной для романтика расторопностью укрепляет и распространяет свой миф. Происходит это в результате почти электронного расчета других верных мест и времен, верной комбинации знакомств и дружб. Возникает коллектив, многие члены которого даже не догадываются о том, что они являются членами, однако считают своей обязанностью поддерживать миф нашего романтика. Стереотип гениальности живуч в обществе, где редко кто, взявшись за чтение монотонного опуса, нафаршированного именами древних богов, дочитывает его до конца. Со своей свеженькой темой о бренности бытия наша мифическая посредственность бодро поднимается, будто по намеченным заранее зарубкам, от одной премии к другой, и, наконец, к высшему лауреатству... Здесь он являет собой идеальный пример превращения "я" в "мы"... Коллективное сознание сегодня, увы, проявляется не только столь жалким мафиозным способом, как упомянутый выше, но и в более развернутом, едва не академическом виде... Изыскания идеологизированных ученых подводят общество к грани нового тоталитаризма... Мы все, так или иначе, были затронуты странным феноменом "левой цензуры", основанной на пресловутом принципе "политической правильности..."