Амирам Григоров (amiram_g) wrote,
Амирам Григоров
amiram_g

О печальном

В Баку, в скобяном магазинчике, в полуподвале, работал старик Биньомин, поросто Беник, друг моего деда. Это был приземистый, краснолиций, полный дядька, щеголявший в жилете поверх рубашки, мешкообразных "бруках клёш" и засаленной ермолке на блестящей лысине, добродушный, чрезвычайно улыбчивый.
Дед мой был сапожником. Дед покупал у Биньомина сапожные гвозди, клей в мелких шариках, ещё металлические подковки, какую-то мелочь.
У Биньомина было всё красиво - гвозди разных типов лежали горками в разных ячейках, разные виды клея - в ящичках, керосинки, нужная вещь в городе, часто вырубался свет, стояли на полках, как шахматные ферзи, пирамидами стояли банки с краской, пилы, молотки и клещи были аккуратно развешаны по стенам. А пахло! Г-споди, как же там пахло!
Меня там особенно занимали весы. Они были дореволюционные, бронзовые, с чашками, в деревянном корпусе с окошком, причём к их стрелке с двух сторон крепилось по крохотному Амуру. А рядом с часами стояли гирьки. Это были не простые гирьки - они были чугунные, с надписями, и, что самое удивительное, с верхней частью, сделанной в виде человеческой головы - все они изображали усатого купца, расчёсанного на прямой пробор. Гирьки эти были, как матрёшки, мал-мала-меньше, от здоровенной, до самой маленькой, с ноготь моего мизинца. Эта маленькая была похожа на одноногого солдатика из Андерсена.
Я обожал ходить туда с дедом.
Толстяк Беник и мой тощий, высокий дед, составляли живописную пару, после шумных приветствий (бакинец, который говорит тихо - явно чем-то болен), Беник заводил нас в подсобку, приносил чай и финики ("иранский, э, иранский финик, блестящий, э, как будто маслом намазанный"), и ещё миску цельных грецких орехов, со старинными, в виде крокодила, щипцами для колки. Финики и орехи были для меня, дед и Беник пили чай только с колотым сахаром, а сахар тоже был интересный, как и всё в этой лавке - сахар был разноцветный, из лавки при мечети. Мне там было можно всё - разглядывать все закутки, трогать весы и стоявший в углу здоровенный пресс, я вдыхал запахи клея, скипидара и белил, ел финики и колол орехи, краем уха слушая всякие истории о прошлом, которыми сыпал хозяин. Магазинчик, в которой он работал, принадлежал до революции его деду, потом, при нэпе, там была артель его отца - такая удивительная для советского времени преемственность.


Однажды я украл самую маленькую гирьку. Не знаю, почему. Взял, и сунул её в карман. Вот так.
Пришло время деду покупать гвозди. Всякий раз это было небольшое торжество - хоть дед брал и немного, это обставлялось со всей торжественностью. Во-первых, появлялись орехи и финики. Во-вторых, выносился накрытый полотенцем пузатый чайник, разрисованный розами, и стаканы "армуды" на блюдцах. Биньомин священнодействовал, брал допотопный бронзовый совочек, загребал, с самым серьёзным видом, некоторое количество гвоздей из кучи, открывал корпус весов, и ссыпал в чашу. А потом он брал пинцетом, тоже старинным, гирьки, сначала большую, потом меньше, потом ещё меньше, потом, поджав губы и качая головой, одну убирал, ставил другую, и, в самом конце, торжественно водружал маленькую.
Затем, насыпал гвозди в кулёк, скорученный из газеты, и непременно добавлял туда ещё некоторое количество, чуточку, в качестве бонуса, говоря, по обыкновению, тюркскую фразу "Бу сяня гурбан". Зачем нужно было так точно взвешивать? Кто его знает.
В тот раз Беник маленькой гирьки не нашёл. Он обшарил прилавок - гирьки нет. Он заглянул под весы - нет гирьки! Тогда он кряхтя, встал на четвереньки, принялся шарить по полу, периодически высовывая из-за прилавка расстроенное лицо, с очками, задранными на лоб, приобретшее морковный оттенок из-за полнокровия. Дед зажёг спиртовку, и светил ему. Конечно, не нашли старики гирьку, намаявшись, они сидели за столом, где чай давно остыл, и молчали. День был испорчен.
Потом там появилась другая гирька, обыкновенная.

Я не помню, куда я подевал украденную. Теперь, спустя много лет, я  не помню тысячи событий - не помню свои дни рождения, например, а тот день запечатлелся, как будто был вчера, помню как добродушный толстяк шарил по полу, а дед ему светил, помню, как никто из них меня не заподозрил, и - жгучее чувство стыда пополам со страхом, тогда, тридцать пять лет назад, невыносимое чуство, сродни удушью.
Иногда мне снится эта лавка, вкус фиников и чая ("а знаешь, какой чай, ленкоранский чай, э"), гул бакинского  ветра, пахнущего мазутом и скипидаром.  Древняя Биньоминова лавка и гирька в моей руке - я хочу её вернуть и просыпаюсь, раскрываю ладонь - а там пусто. Я всегда плачу в этом сне.

Я никогда больше ничего чужого не брал.

Subscribe

  • Немного о русско-турецком

    Валерия Олюнина: "По линии Россия-Армения-Турция-Азербайджан сложилась парадоксальная ситуация, дисбаланс, своего рода «ножницы».…

  • Ещё о провластной публицистике

    Кстати, "коммерсант" во время карабахской войны получил разнарядку, как и вся пропутинская пресса, "мочить" армян. И какая-то…

  • о провластной публицистике

    Итак, два направления отечественной провластной публицистики по вопросу союзничества России и Турции. Первое - шлюхачество и наташизм без…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 18 comments

  • Немного о русско-турецком

    Валерия Олюнина: "По линии Россия-Армения-Турция-Азербайджан сложилась парадоксальная ситуация, дисбаланс, своего рода «ножницы».…

  • Ещё о провластной публицистике

    Кстати, "коммерсант" во время карабахской войны получил разнарядку, как и вся пропутинская пресса, "мочить" армян. И какая-то…

  • о провластной публицистике

    Итак, два направления отечественной провластной публицистики по вопросу союзничества России и Турции. Первое - шлюхачество и наташизм без…