Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

у самого мкада

У самого мкада тенистое место
Под сонным каштаном, где пьют,
Где мы с чуваком из родного подъезда
Глушили шипучку Салют

Он был скрипачом, тот сосед дядя Коля,
И выпить конкретно любил,
Стоял мотоцикл его на приколе,
Врастая в ракушечный ил

И помню сидели за столиком липким
И лето, и дождь впереди
А он напивался, вставал и за скрипкой  -
Сыграю тебе, погоди

Играл он признаться, не столь уж красиво,
Шёл в пляс, бормотал ерунду,
У самого мкада, где стол и крапива,
Черёмуха в давнем году.

Пока мусора разойтись не просили,
Чудил дядя Коля плясун,
У синего мкада, где к ночи Россия
Рассеяла звёзды в лесу.



Когда я вернулся, солиден и светел,
Осыпан осенним огнём,
Спросил дядю Колю – никто не ответил,
Никто и не вспомнил о нём

Как будто не он тут на скрипке пиликал
Не он куролесил и жёг.
Где прежде пылился его мотоцикл -
Просыпался первый снежок.

Окраина мира, я ныне пою нас.
Где дом, потемневший с торца,
Где ныне черёмуха наша и юность
Которой не будет конца?

В квадратном эдеме у самого мкада
У мкада дождей и машин
Из вечных орешников сельского сада
Легонько мне вслед помаши 

Дед Сэлинджера


Дед приедет из Детройта - он всегда выкрикивает названия улиц, когда с ним едешь в автобусе...
Дж. Д. Сэлинджер. Над пропастью во ржи

Дед приезжал не из Детройта, а из Чикаго, но это не главное. Главное, то, из-за чего эта история и засела в памяти Сэлинджера мучительным, непереносимым чувством стыда, состоит в том, что дед выкрикивал названия остановок с чудовищным еврейским акцентом. И соседи по автобусу глядели на старика и мальчика с ледяным презрением.

Сол Сэлинджер был, конечно, Соломон. (А вот мама-Мириам, кстати, - никакая не Мириам, а Мэри, рыжая дочь выходцев из Ирландии и набожнейших католиков, ради большой любви принявшая еврейство супруга.) А США 20-30-х годов являли собой довольно антисемитскую державу. Политики требовали ограничить въезд иммигрантов-евреев. Элитные университеты ввели квоты для абитуриентов-евреев. А когда еврею хотели дать хорошую рекомендацию, то черным по белому писали, что он "является отличным работником, несмотря на свою национальность"... Да что там, действия Гитлера до какого-то момента находили у многих в США понимание и сочувствие.
http://www.ae-lib.org.ua/salinger/Texts/_Zubtsov-Salinger.htm

Ветер

Прошёл ровно год, как умер Ветер.
Нет ни единого дня, чтобы я о нём не думал.
Он был разным - грустным и весёлым, пьяным, дурашливым, добрым, серьёзным, злым.
Ему не везло с женщинами, это было хроническим явлением. Он был абсолютно бесстрашен.
Сейчас, когда я вижу какого-нибудь плотно сбитого, невысокого парня с очень светлыми волосами, я вздрагиваю - мне кажется, что это Ветер, живой и здоровый, идёт ко мне, хотя я сам закрывал ему глаза и писал потом мусорам объяснительную "пили, коньяк дагестанский, пять звёзд, много, брали в супермаркете" и так далее.
Он заснул в окружении множества пьяных друзей - читали стихи, обнимались, говорили глупости. И никогда не проснулся.
В самом начале вечера он сказал мне, что хочет умереть сегодня. Я спокойно это выслушал - он часто это говорил. Ещё в мединституте, в безумные девяностые, когда все играли со смертью, как только позволяла фантазия.
Он любил выпить, как и все мы - дети того странного времени, которое брало без малейшей отдачи. Просто забирало. Того времени, где среди кромешного окрестного мрака горел люминесцентными огнями Второй мед, похожий на накренившийся тонущий пароход. Там, где навсегда остались Гончар, Зырян, другие люди. Иногда мне кажется, что всё это не происходило - а было прочитано в какой-нибудь графоманской прозаической книжке, исполненной чернухи - книжке, которую и читать не надо, потому что дрянь дрянью.
Девяностые настигли Ветра через долгий срок - он так и не вышел из них полностью - какая-то очень крупная часть его души так и жила тем периодом.
Странно, но именно его смерть стала обрывать мои воспоминания. Раньше я частенько им предавался - институт, безумные пьянки, когда начинаешь пить в "пятке", то есть в аудитории номер 5, заброшенной зале, вонявшей мочёй и заваленной стеклотарой, а потом очухиваешься в поезде, идущем в Петрозаводск. Теперь же почти сразу, как вспомнишь мед, и начнёшь в уме перечислять компанию, появляется Ветер, сначала счастливый и пьяный, стоящий в обнимку с гитарой в тамбуре питерской электрички, году так в 98-м, в каком-то немыслимом свитере, и тут же сразу дальнейшие воспоминания о том времени как ножом отрезает, и появляется только одно - люберецкое кладбище, замёрзший песок, разбросанная смёрзшимися комьями рисовая каша с кишмишом, и одногруппники - взрослые дяди и тёти с серовато-бледными лицами
Прости меня, дорогой мой друг.
Я знаю, ты нашёл свой покой.
Я плачу.

(no subject)

в такую вербную весну что времени вовне
и я наверное усну не думай обо мне  
пускай трамвай пойдёт бренча по улицам баку 
туман над бухтой ильича на тощем берегу 
и все родимые края ушли за горизонт 
и мир большой трамвай а я пятак под колесом 
на самой тёплой из аллей со сквером и кино
Не думай обо мне - налей остаться не дано 
под танец маленьких харит соломинкой в снегу 
где небо с ветром говорит не разжимая губ

Скажи это лично

Скажи это лично - что ждать до сих пор не устала
Вот-вот электричка минует пустой полустанок
Который крест-накрест кладбищенской сказкой подёрнут
Где площадь грязна, как совковый червонец потёртый
Скажу это лично - судьбу не желаю иную
Пока электричка пустой полустанок минует
Где дух мочевины и сумрак одет в паутину
Тогда, очевидно, любая печаль поутихнет
И лягу пораньше, ты скажешь, любимый, так жаль но
Доблеет барашек до присвиста раны кинжальной
А родина только созвездье сигналов на трассе
Разлука надолго, ночлег на нечистом матрасе
Кронштейны и свечи, глухие заборы и штольни
До встречи, до встречи давай поцелуемся, что ли

в другой земле

Трамваев нет. Задержимся по дури
Свои ушли, и больше не нальют
В каком краю нам будет вечный пурим
В каком раю
А на дворе так жарко. Типа лето
Не портит норд небесную межу
Откуда брат, такие сигареты?
Я не скажу.
Мы хороши. Достанет ли сноровки
Ползти пешком, придавленным тоской
Туда, где спит посёлок мой «ВорОвский»
И воровской,
Туда, где тополиный хлам под вечер,
И в каждом доме непременный блат.
Теперь иных уж нет, а тех долечат
Ты знаешь, брат
Что Жорка Грек отправился в Афины
А дядя Юра - в Хайфу на постой
Гудят колонки Внииолефина
Над пустотой
И плачут дымом нефтяные башни
По Щорса вверх и по Торговой вниз
Не миновать, ни солода хлебавши
Бар «Парадиз»
Над головами газовая залежь
Растёт и прёт, не надо гнать байду
Что бар снесли. Ты этого не знаешь.
Я не войду,
Ведь я живой. Казалось бы, как просто
Войти с тобой, в совковый свет эмблем
Увы, нельзя, ты умер в девяностом
В другой земле

Ну што я могу сделать, если у меня графоманский приступ?

Точка – в небе звезда, погляди, как светло, запятая

это капля дождя на стекле это ночь так бела

Солько нужно любви до страны, где сирень зацветает

От страны, где она не вчера отцвела-отцвела

 

На садовом кольце, рассадив, корешки надрывают

У бесценных бумаг, собирая билетный улов

А плацкартный вагон – незаконный потомок трамваев

По бульварному спуску ползущих до чистых прудов

 

И продлиться за ночь колыбельная долгого стука

Ангел мой Семафор разбивает металл о бетон

И приснится в пути, будто стрелочник целит из лука

В уходящий состав, как оранжевый бох купидон

почему ты молчишь

Неполярный раствор петрограда в зелёном дожде
Оставайся со мной, горловинная проба воды
Сколько ждать о тебе караваны усопших вождей
Уплывают в залив, и моргает маяк-поводырь

Осаждённая крепость – остаток вина на стекле
Умозрительной жизни, и пусть Сальвадор Адамо
На помятой пластинке молчит и не выдаст секрет
И глядят на зенит дымоходы доходных домов

Пусть трамвай прогремит и жетоном метро прозвонит
Сколько ждать о тебе ретроград мой весенний магнит
Ты о счастье скажи, нашем сне под шансон и матчиш
Утекает вода, почему, почему ты молчишь

Пасследний стешог

Слабеет магнитное поле

Надуманных вежд и ланит

И межпозвонковые боли,

Когда телефон не звонит

 

И будет до крайности подло

Юлить на земле и под ней

Несчастья мещанского подле

И смертного страха подлей

 

Мне в рюмку и пью за надежду

Лехаим, мой компас земной

Пусть девочкам в белых одеждах

Не плачется вместе со мной

 

Я выйду из города злого

Что спёкся в огнях головней

И вспомню последнее слово

Которого нету главней

 

Пока не стемнело, а то бы

Куда торопиться во мгле

Пока не приехал автобус

С венками на заднем стекле.